ChinaGo

Традиционный культ императора, развившийся до обожествления его личности, ясно проявился и после свергнувшей императорский строй Синьхайской революции 1911 г., когда в 1927 г. гоминьдановцы стали насаждать культ Супь Ят-сена, а после 1930 г. — культ Чан Кай-иш. Культ Мао Цзэ-дуна, таким образом, опирается на длительную традицию — тысячелетнее существование системы государства и правительства, конкретным олицетворением которой является вождь-император или соответствующая его положению современная фигура.

Это предопределяло отсутствие в традиционном китайском государстве какого-либо институционализированного противовеса доктрине абсолютной власти императора, теоретически бывшего высшим авторитетом и источником всех законов. Многие столетия самодержавия не могли не оставить своего отпечатка на системе власти в современном Китае.

Довольно широкий спектр мнений и точек зрения, представленных, как правило, работами известных специалистов различных направлений буржуазного китаеведения, свидетельствует о том, что проблема воздействия традиций на теорию и практику маоизма, на массовое сознание и на общественные институты Китая занимает немалое место в исследованиях последнего десятилетия. Мы могли убедиться и в том, что в большинстве из них влияние традиций рассматривается как результат историко-культурных особенностей развития китайского общества. Негативное значение старокитайской традиции в различных сферах жизни современного Китая предстает в этих работах как проявление исторического детерминизма, как некая фатальная неизбежность. И хотя такие исследования содержат заслуживающие внимания аналогии и примеры, однако в них мы не находим все же глубокого подхода к первопричинам той ситуации в Китае, когда «мертвый хватает живого». Причем для западных авторов буржуазных направлений характерен подчеркнутый интерес к исследованию влияния конфуцианства и других течений общественно-политической мысли прошлого на современный Китай. Гораздо меньше внимания они уделяют социально-экономическим факторам, анализу государственного устройства. Другим примечательным моментом в их работах является недостаток внимания к сравнительно близкому прошлому (идеям и теоретическим воззрениям реформаторов, буржуазных революционеров, Сунь Ят-сена, деятелей гоминьдана) с точки зрения его воздействия на? политическое мышление и идеологию нынешних китайских руководителей.

Следует отметить также, что, как правило, китаеведы буржуазно-либерального толка редко пытаются выявить заимствование маоистской верхушкой некоторых черт того исторического опыта, который был накоплен господствующими классами Китая в деле удержания власти, подавления скрытого и явного сопротивления эксплуатируемых, расправы со своими политическими соперниками и с инакомыслящими вообще. Безусловно, гораздо больше можно было бы найти не только чисто поверхностного, но и глубокого сходства в традиционных приемах политической демагогии, привычке к лицемерию и фальши у правителей старого Китая и сегодняшних лидеров этой страны. Одним из самых существенных недостатков, который обнаруживается у многих западных специалистов, является неумение или нежелание связать маоизм, особенности идейно-политической деятельности Мао Цзэ-дуна с социально-экономическими условиями современного Китая. Маоизм ими прослеживается в сфере идей, в духовной жизни старого Китая. Редко кто пытается выявить опосредованную связь между идеологией маоизма, которая, как бы ни сильны были влияния прошлого, все же сложилась в конкретно-исторических условиях Китая 30 — 50-х