ChinaGo

Перед портретом на столе расставлены блюда со свежими цветами и фруктами, синеватым дымком курятся три ароматические свечи.

Я внимательно посмотрел на траурную одежду матери Хуан Юнь, на черную рамку фотографии – и все понял.

Невыразимое словами горе поднялось в моей душе и, словно потоп, заполнило все мое существо. Я молча глядел на портрет Хуан Юнь. Она была великолепна. Должно быть, снимок сделал талантливый мастер в частном ателье. Глаза Хуан Юнь были веселыми и блестящими, чуть подкрашенные губы контрастно оттеняли нежную белизну кожи. Такая старомодная черно‑белая фотография была необычайно уместна здесь, в старом доме старого Шанхая.

– Тетушка, могу я поставить свечку Хуан Юнь?

– Спасибо, конечно, можете. Воскурив свечу, я склонил голову и трижды поклонился фотографии Хуан Юнь. Ее мама принесла мне стул, налила чаю и ласково спросила:

– Вы друг Хуан Юнь?

– Да, я также был другом и Лу Бая.

– Ах, Лу Бай! Такой несчастный мальчик. И наша Хуан Юнь такая же несчастная, как и он.

– Такая же, как Лу Бай? Неужели она тоже сама…

– Да. Накануне Праздника весны мы вместе встретили Новый год, и она легла спать. А когда я на следующий день проснулась, Хуан Юнь уже была мертва. У нее в постели лежал пустой пузырек из‑под снотворного. Наверное, она ушла во сне. Медэксперт из полиции так и сказал, что она ушла во сне. Ушла без боли и страданий, тихо и спокойно, чисто и опрятно. Это прекрасно, так умереть. Наша Хуан

Юнь счастливая, она ничуть не мучилась и утром первого новогоднего дня с улыбкой на устах ушла. Наверное, ей приснился прекрасный сон.

Я слушал маму Хуан Юнь и ничего не понимал: она говорила о своем горе так спокойно, словно рассказывала о будничных домашних делах. То ли она тронулась рассудком от горя, то ли, наоборот, скрепя сердце пытается жить дальше. Хуан Юнь говорила, что она – безотцовщина, что отец бросил их и мама родила ее незамужней, став матерью‑одиночкой. Тяжким трудом, на жалкие заработки она вырастила красавицу Хуан Юнь. Возможно, она действительно была великолепной матерью, а теперь отрада всей ее жизни умерла.

Вглядевшись еще раз в черно‑белую фотографию, я подумал, что Хуан Юнь носила под сердцем новую, едва зародившуюся жизнь. Как же она решилась унести ее с собой? Не было у нее такого права.

Скажи мне, Хуан Юнь, а как же я? Я же сделал свой выбор, а ты нарушила наш уговор.

Я беспомощно покачал головой. Хуан Юнь больше никогда ничего не объяснит, все мои вопросы останутся без ответа. Я попрощался с твердокаменной или безумно любящей матерью Хуан Юнь и уже хотел уйти, когда случайно заметил на туалетном столике небольшую фотографию в рамке. На черно‑белой фотографии был молодой мужчина. Совсем старая фотография, наверное, семидесятых годов. Блестящий взгляд мужчины был устремлен вдаль, словно он увидел там что‑то. По сегодняшним меркам это был настоящий красавец. Странно лишь одно – лицо на фотографии было омрачено какой‑то неутолимой печалью.

– Что вы там увидели? – спросила мать Хуан Юнь.

– Нет, ничего.

– Вы на него смотрите, да? – Она указала на фотографию в рамочке. – Это отец Хуан Юнь. От него осталась только одна эта фотография. Хуан Юнь ни разу не видела отца, только этот снимок. И он ее никогда не видел. И теперь уже больше никогда не увидит.

– Простите меня.

Мне вовсе не хотелось копаться в чужих секретах, и я поторопился уйти. Я долго спускался по крутой темной лестнице, и, когда вышел во двор, солнечный свет, отраженный фрамугой соседнего дома, до слез ослепил мне глаза.