Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй (Часть первая)Культура и общество / Культура Китая в рассказах и художественных произведениях / Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй / Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй (Часть первая)Страница 384
– Негодяйка, рабское отродье! – закричала Цзиньлянь и угостила служанку пощечиной. – Сколько тебя ждать! Что ты тут только делаешь? Зачем приставлена?
Цзиньлянь прошла в спальню и села. Вышла Чуньмэй и, земным поклоном приветствуя ее, подала чай.
– Что делала эта негодница, рабское отродье? – спросила горничную Цзиньлянь.
– Да во дворе сидела, – отвечала Чуньмэй. – Открой, говорю, а она и ухом не ведет.
– Все верно! Вы, мол, деритесь, а я буду себе семечки грызть, тебе досаждать.
Она уж хотела было тут же избить Цюцзюй, да побоялась, как бы не услыхал Симэнь, понизила голос и, озлобленная, стала раздеваться. Чуньмэй расстелила ей постель, и она легла.
На другое утро Симэнь отправился в управу. Цзиньлянь поставила Цюцзюй на колени посреди двора и велела держать большой камень на голове, а сама занялась утренним туалетом. Потом она велела Чуньмэй снять с Цюцзюй штаны.
– У, рабское твое отродье! – ругалась на нее Чуньмэй. – Чтоб я стала снимать с тебя штаны, срамная грязнуха, руки пачкать!
Она позвала из передней Хуатуна и велела ему раздеть Цюцзюй.
– Потаскуха проклятая! – избивая служанку, приговаривала Цзиньлянь. – И с каких это пор так осмелела, рабское твое отродье? Потакают тебе здесь, только от меня спуску не жди. Знаю, куда ты гнешь, дорогая! Ничего, немножко припухнет, потом заживет. Что ты всюду суешься, кого из себя строишь? А заступниц лучше у меня не ищи. Глаза промою, за каждым твоим шагом следить буду. Смотри у меня!
Так она била Цюцзюй и приговаривала. Служанка кричала, будто ее режут.
Ли Пинъэр только встала. Гуаньгэ, как ни убаюкивала его Жуи, все время просыпался, пугаемый криком Цюцзюй. Пинъэр сразу поняла, для чего Цзиньлянь бьет служанку и кому адресована ее ругань, но молчала, стараясь закрыть младенцу уши.
– Ступай, попроси матушку Пятую, чтобы она прекратила бить Цюцзюй, – сказала она Сючунь. – Ребенка, скажи, только покормили и уложили спать.
Услыхала это Цзиньлянь и пуще прежнего начала бить служанку.
– Ишь разоралась, рабское твое отродье, – ругалась Цзиньлянь, – будто тебя ножами проткнули. Чем больше орать будешь, тем больше всыплю. Такая уж у меня натура. Уж неужели даже посторонние замедлят шаги, встанут тебя пожалеть? Или как бьют не видывали? Так нашему хозяину и скажи: пусть мне не изменяет.
Ли Пинъэр было ясно, кого ругает Цзиньлянь. У нее руки онемели, но она крепилась и не проронила ни звука. Не коснувшись утреннего чая, она обняла Гуаньгэ и легла вместе с ним.
Возвратясь из управы, Симэнь пошел навестить сына. Пинъэр лежала с набухшими от слез красными газами.
– Что с тобой? – спросил Симэнь. – Почему до сих пор не причесана? Тебя Старшая зовет. А отчего глаза красные?
– Что‑то нездоровится мне, – протянула Пинъэр, умолчав о ругани Цзиньлянь.
– Свашенька Цяо тебе на день рождения подарки прислала, – сказал Симэнь. – Кусок шелку, два жбана южного вина, поднос персиков долголетия, поднос лапши долголетия и четыре блюда яств. И гостинцы для Гуаньгэ: два блюда сладких рисовых пирожков, четыре блюда медового печенья, четыре блюда отборных фруктов, два фонарика с жемчужными бусами и два под абажурами из золотых нитей, два куска ярко‑красного атласа казенной выработки, черную атласную шапочку с расшитыми пожеланиями всяческих благ, две пары туфелек для мальчика и шесть пар для девочек. А мы до сих пор ничего им не подарили. Вот Старшая и зовет тебя посоветоваться. Они со свахой, тетушкой Кун, и Цяо Туном прислали. Госпожа У вернулась. Свашенька Цяо, говорит, завтра не сможет прийти. В другой раз пожалует. У нее, говорит, в гостях почтенная госпожа Цяо Пятая, из императорской родни. Как узнала она, что они с нами породнились, очень была довольна. Пятнадцатого тоже собирается нас навестить. Надо будет не забыть и ей приглашение написать.