ChinaGo

– Но я ж ее еще до этого звал, – говорил Симэнь. – Я с ней на пиру у господина Ся договорился. Если б она тогда не пришла, меня бы это, само собой разумеется, взорвало. Что это за привычка? Пришла тогда и молчит, слова не добьешься. Что это значит, хотел бы я знать.

– Вот негодница! – заругалась старуха. – Ей как сделали прическу женщины, у нее совсем желание пропало петь на пирах. А у вас, батюшка, гостей, должно быть, много было, она и совсем стушевалась. Она у нас с детства неразговорчивая. Зато кокетничать мастерица. Вот и нынче. Обед прошел, а она только что встала. Сколько раз ей говорила: батюшка вот‑вот пожалует, вставай скорей да одевайся. Но ей хоть кол на голове теши. Спит да и только.

Служанка принесла чай, и Айсян поднесла его Симэню.

– Прошу вас, батюшка! – пригласила старуха. – Пройдите в дальние покои.

Надобно сказать, что дом мамаши Чжэн имел четыре комнаты по фасаду и пять построек вглубь. Симэнь в сопровождении Айсян миновал переносной экран и очутился во дворике, окруженном сплошною стеной бамбука. С обеих сторон располагались флигели, а в постройке напротив, состоявшей из гостиной и двух комнат, и обитала Чжэн Айюэ. Сама же Айсян жила сзади, в четвертом по счету домике.

Перед Симэнем отдернули узорную дверную занавеску, и он очутился в гостиной, где у жертвенного столика красовался свиток с изображением Гуаньинь на гребне прибоя, а по обеим сторонам от него висели по два свитка, изображавшие красавиц в соответствии с временами года – весной и летом, осенью и зимой.

От любви к цветам весною поднимаюсь рано,

Чтоб луною наслаждаться, ночью спать не стану.

Пригоршней ловлю я месяц, что в воде сверкает,

Чуть примну цветы – и платье заблагоухает.

Дальше, над возвышением, где стояли четыре высоких кресла и две сверкавших лаком скамьи, висела парная надпись:

Окошко приоткрою – и луна

тут как тут.

На лютне заиграю – облака

приплывут.

Симэнь сел. Сверху выделялись написанные образцовым почерком три знака: «Веранда Любования Луной». Симэню пришлось ждать довольно долго. Наконец зашуршала дверная занавеса, и появилась Чжэн Айюэ. Она была причесана по‑ханчжоуски, без высокого пучка. Ее черные, как смоль, блестящие волосы держала шелковая сетка, из‑под которой, словно темные тучи в лучах вечернего заката, свисали локоны, густые и непокорные. Умело осыпанные золотой пыльцой рядом с бирюзовыми цветами, они, казалось, были окутаны легкой дымкой или густым туманом. Сзади прическу обрамлял ровный ряд витых золотых шпилек, сбоку красовалась шпилька феникс. Красиво переливались аметистовые серьги. В ослепительно белой шелковой накидке и лиловой с бирюзовыми разводами юбке, из‑под которой выглядывали изящные, как клюв феникса, красные носки. Айюэ напоминала фею. На шее мелодично позванивали драгоценные нефритовые подвески, грудь украшали три ветки цветов, особенно выделявшие ее нежные, как цветок лотоса, ланиты. От нее веяло тонким ароматом. А как изящна была ее гибкая, словно ива, стройная талия!