ChinaGo

– А дочка моя с господином Чэнем близка была, – продолжал он. – Как узнала, что с ним беда случилась, могилу захотела посетить, жертвы принести, а тут вот с ней обморок приключился.

Они долго еще отхаживали Айцзе. Потом у нее появилась пена на устах и она пришла в себя. Плакать она была уже не в силах и только всхлипывала, а когда поднялась с земли, приблизилась к Чуньмэй и Цуйпин.

– Мы были близки, хотя и не состояли в браке, – грациозно склонившись в поклоне, говорила Айцзе. – Он давал мне клятвы любви и верности до гроба. И я надеялась, что мы будем жить до смерти в любви и согласии. Но, видно, так было угодно Небу. Его не стало, и я брошена одна‑одинешенька. Он ведь подарил мне сучжоуский шелковый платок с любовными стихами. Я знала, что у него есть жена и была согласна служить ему для услаждения. Может, вы сомневаетесь?

Айцзе достала из рукава платок и показала Чуньмэй и Цуйпин. На платке они прочитали четверостишие:

Мой сучжоуский платок причудлив узором.

Четкой кисти мазок, изящный и скорый.

Полон сладостных чувств Хань Пятой в подарок.

Пары фениксов пусть союз будет жарок.

– А я подарила ему маленький парчовый мешочек для благовоний, – продолжала Айцзе. – Он носил его на поясе. На мешочке пара неразлучных уточек и с обеих сторон двуглавые лотосы, а у каждого лепестка вышит иероглиф. Вся надпись гласит: «Его милости возлюбленному господину Чэню».

– Почему же я не видала этого мешочка? – спросила Чуньмэй у Цуйпин.

– Он носил его на жилете, – подтвердила Цуйпин. – Я ему в гроб положила.

После принесения жертв на могиле Чуньмэй с Цуйпин пригласили Айцзе и Ван Шестую в монастырь, где, испив чаю, все сели за трапезу.

Близился закат. Родители стали торопить дочь, но она не спешила.

– Не хочу я идти к отцу с матерью, – опустившись на колени перед Чуньмэй и Цуйпин, со слезами говорила Айцзе. – Мне хотелось бы остаться с вами, сестрица, чтобы вместе нам блюсти траур по мужу. Ведь и я удостоилась его милости. Я была его наложницей и желаю умереть рядом с его дщицей.

Цуйпин не проронила ни слова.

– Но ты еще совсем молода, сестрица! – отвечала ей Чуньмэй. – А жизнь вдовья нелегка. Смотри, не упустить бы лучшую пору.

– Что вы, матушка! – возразила Айцзе. – Да пусть мне грозят глаза выколоть или нос отрезать, я все равно ему верной останусь. Я поклялась замуж не выходить. – Айцзе обернулась к родителям и продолжала. – А вы, батюшка и матушка, поезжайте домой. Я с госпожой и сестрицей останусь.

У Ван Шестой на глаза навернулись слезы.

– А мы‑то надеялись на тебя, – с плачем говорила она. – Думали, ухаживать за нами в старости будешь. Едва мы спасли тебя из пасти тигра, как ты бросаешь нас.

– Не пойду с вами, – только и промолвила Айцзе. – А заставите, смерть на себя накличу.

Убедившись в твердом намерении дочери, Хань Даого и Ван Шестая громко зарыдали. Со слезами они простились с Айцзе и отбыли на пристань в Линьцин к себе в кабачок. А Хань Айцзе вместе с Чуньмэй и Цуйпин отправилась к ним в паланкине. Ван Шестая всю дорогу тяжко вздыхала, будучи не в силах смириться с мыслью, что их покинула дочь. Мать то и дело давала волю слезам. Вечерело. Хань Даого поспешил нанять двух лошадей, и они пустились в путь.